После встречи с Верой Ивановной Конончук из Родино долго не могла начать писать. Постоянно представляла картинки ее детства, снова и снова возвращалась к нашему разговору, вспоминала фразы, эмоции, фотографии. Листала блокнот с записями и не понимала причину своего волнения, пока не увидела на полях пометку: «У меня просто не было детства». Разве так бывает? Оказалось, бывает. И, не дай Бог, испытать то, что пришлось на долю детей той страшной войны…
Украина — Алтай
В поисках лучшей жизни летом 1940-го Иван Конончук вместе с трехлетней Верой и старшим сыном Сережей приехали в Покровку Родинского района из Харьковской области. Жена и две дочери остались на Украине, семья планировала воссоединиться, когда окрепнет младшая дочь Лариса.
— Купили саманную избу, папа устроился в куспром (это как быткомбинат) сапожником, даже привез специальный чемоданчик с колодками, на хлеб зарабатывал, нам хватало. Помню, зимой он сильно простыл, долго лежал на печи, не вставал. Когда ему полегчало, мы с братом были рады. А весной вместе ходили в колки за грибами, жарили их и ужинали обязательно на улице, чтобы видеть красивый закат.
Хотя не было еще и четырех лет, я понимала, что моя забота – подмести в хате и помыть посуду. Кто воспитывал? Никто. Сама. Понимала по взгляду. Как-то после обеда убирала со стола, залезла на стульчик, набрала горячей воды из чугунка, налила ее в стеклянный кувшин… Он развалился, я заревела и бегом в куспром. А ступеньки там были такие высокие, что забираться приходилось только ползком. Папа с мужиками рассмеялись: не велика потеря! А мне было непонятно. Как так? Отругать же надо? Я всегда обдумывала все сказанное взрослыми и делала выводы, что хорошо, а что плохо.
Отдайте моего папу!
Даже спустя 79 лет Вера Ивановна помнит первые дни войны. Они до мельчайших подробностей врезались в ее память.
— Рано утром, в воскресенье 22 июня, несмотря на то, что накануне прошел обильный дождь, мы пошли в колок заготавливать дрова. Папа с Сережей (ему уже было 11 лет) пилили березы, я собирала ветки и рвала цветочки. Потом присела в тенечке и, чтобы никто не слышал, шептала «па-поч-ка… па-поч-ка…». Мне нравились эти нежные и ласковые сочетания звуков, но вслух я это сказать так и не решилась — не принято было. Хотя где-то же я это слово услышала, и оно запало в душу.
Возвратились мы домой вечером, на заходе солнца. А 23 июня папа уже получил в сельсовете военный билет. Даже сейчас перед глазами всплывает его погрустневшее лицо.
Сборы первых призванных на фронт были недолгими: в столовой испекли хлеб, собрали рюкзаки, и 24 июня вся Покровка собралась на сборном пункте возле сельсовета. Когда мужчины начали усаживаться и машины тронулись, я громко закричала: «Отдайте моего папу! Отдайте папу!».
Я бежала вслед за машиной, плакала и умоляла вернуть его. Когда я падала, поднималась и снова пыталась догнать моего самого родного человека, покровчане, остолбеневшие от горя и осознания, что на самом деле произошло, только ахали и замирали. В этот же день к нам с братом пришел председатель Покровского сельсовета Роман Яковлевич Тихомиров. Его волновало, с кем мы будем жить, мне тогда было около пяти лет, а Сереже — 11.
Из-за серьезной болезни сердца Иван Конончук три раза был комиссован на призывном пункте в Славгороде и возвращался домой. На фронт попал только в ноябре 1941 года. Больше дети его никогда не видели. Он погиб в августе 1944 года под Нарвой в Эстонии.
Голодной была каждая клеточка
До наступления зимы пятилетняя Вера жила вместе с братом Сергеем. Каждый делил пополам свои 200 граммов хлеба — на утро и вечер. Трудно было, летом все-таки легче — где ягодку сорвешь, где щавель пожуешь.
В декабре Сергея увезли в Яковлевку, в десяти километрах от Покровки, а Веру определили к пожилой семейной паре.
— Я сразу поняла, что они жили богато. В доме деревянные полы, застеленные половиками, очень чисто, каждый день борщ и тыква, запеченная с яйцом в русской печке. Вкусно, но в ограниченном количестве, сколько дали — то и мое, добавки никогда не было.
Помню, пришли к ним гости, и хозяйка говорит: «На яйцо, съешь!». Я подумала: чаще бы они приходили, может, и меня бы лучше кормили. Сама же никогда ничего не просила, так была воспитана, делала все только с разрешения. Даже сейчас чувствую аромат настоявшегося борща, такого вкусного я потом никогда не ела!
И вот что странно: ночью не думала о еде и о том, что голодная. Наверное, это было чем-то несбыточным, никто ведь все равно не накормит вдоволь. Хотя голодной, кажется, была каждая моя клеточка. Но, видимо, и к этому я привыкла и с этим жила. А сны были одни и те же: долгожданная встреча с мамой и папой, счастье и радость. А потом наступало утро…
Так и прошли все годы войны. Меня отдавали то в одну хату пожить, то в другую.
Сейчас думаю: откуда у меня было столько сил? Огород вскопать – копаю, стадо овец пасти – хорошо, сухостой собирать – слова против не говорила.
Иногда брат Сергей приходил меня проведать. Первое время я очень скучала, плакала, а потом стала отвыкать от него.
Детства у меня не было, война и детство — понятия несовместимые, тем более, когда рядом нет родителей.
Помню, как в доме, где я зимовала у очередной бабушки, разместили контору. Повесили портреты членов политбюро, лозунг «Все — для фронта, все – для Победы!». Собирались люди и обсуждали, как будут сеять, лошади-то дохлые совсем, трактор ЧТЗ надо ремонтировать. Но главное, конечно, это сводки с фронта: тогда шли бои за Сталинград. Я все это слушала, сидя за шторочкой на печке, а рядом — иконы, ведро с пшеном, в котором пол-литра водки (ноги натирала бабушке каждый вечер).
Зимой работы было меньше, и я иногда отпрашивалась в гости к Еле Першневой, они жили возле Аврамковых. Убегала рано утром, а возвращалась затемно. Стыдилась, что босиком, да и когда холоднее, ступни не так к снегу прилипают. Это я потом поняла, что бежать надо не по дорожке, а по нетоптаннному снегу, так не больно совсем. Кстати, тетя Марина Першнева всегда давала мне и похлебку, и картофелину, когда они обедали. И я была почти как член их семьи. Почти…
Рассказала Вера Ивановна о том, какой нечеловеческий рев разносился по всей Покровке, когда кто-то получал похоронку; и о том, как ей сообщили о смерти отца. Говорит, что испытала в тот момент не чувство потери, а злости: ты же обещал вернуться! И в День Победы восьмилетняя Вера думала тоже только об этом.
«Нас собрала война», —
— так говорили ребята из Родинского детского дома. Он просуществовал в районе с 1945 по 1957 гг.
— В августе 45-го председатель колхоза распорядился выдать мне новый букварь, сшить платье и отвезти в Родино в детский дом. И вот меня нарядили (представьте себе: наряд из матрасовочного тика в тонкую сине-зеленую полоску, сшитый, конечно, на вырост) и на телеге повезли в районный центр. Приехали на постоялый двор уже вечером, меня сразу уложили спать. А как я могу уснуть, если впервые увидела лампочку, которая освещала комнату (ведь про электричество я и не знала). А тут еще и музыка тихо играет, подошла к подоконнику – не видно никого, откуда звуки… оказалось, радио.
Наутро меня повели в детский дом, где шел ремонт. Ленинградский детский дом, эвакуированный в Родино, вернулся в родной город, и стали принимать детей из Родинского района, оставшихся без родителей.
Первую ночь мы ночевали все вместе: и девочки, и мальчики. Накормленные, мы даже немного порезвились и уснули. А вторую ночь я помню как сейчас. Нас завели в комнату, где стояли настоящие детские коечки, одна досталась мне. И ничего, что по размеру она мне была мала и ноги торчали из металлических прутьев, я наслаждалась ароматом новых бело-голубых простыней. Сколько бы потом я не покупала постельное белье, такого запаха не было, тот ни с чем не сравнить. Может, я просто его придумала?
Сначала очень тосковала по родной Покровке, часто плакала, представляла колки, которые знала как свои пять пальцев, улицы, ставшие родными. А Родино было каким-то чужим, просто голая степь.
1 сентября 1945 года все пошли в школу, ведь во время войны почти никто не учился. Классы были смешанные, разновозрастные, но на это никто не обращал внимания, тяга к знаниям побеждала все. Мы старались хорошо учиться, много в этом помогали воспитатели.
Мне, привыкшей разговаривать на украинском, с трудом давался русский язык. «Ребята, что поставим в конце предложения?» — спрашивает учитель. «Крабку!» — стараюсь ответить первой. «Какая сегодня погода?» — «Хмарная». Одноклассники смеются, я смущаюсь.
Со временем втянулась, старалась, и стало все получаться. Да и стремление было неимоверное, я понимала: только получив образование, смогу обеспечить себя в жизни. Не на кого было больше рассчитывать. Брат, получив корочки плотника, уехал работать в Усть-Каменогорск Восточно-Казахстанской области.
С ребятами и воспитателями мы жили хорошо, с пониманием и взаимовыручкой. А вот когда школьная учительница однажды накричала на наших воспитанников, я подошла и сказала: «Вы на детдомовских больше не кричите!». Кто ж за них еще заступится?!
Детдомовское братство – это на всю жизнь. В 2000 и 2005 годах я была инициатором встреч. Сколько волнений и слез радости, ведь мы – одна большая семья! Отовсюду приехали бывшие воспитанники: Барнаул, Павлодар, Звенигород, Новокузнецк, Томск, Тула, Анадырь, Волгоград….
Иногда вечерами ребята постарше просили меня рассказать о детстве в Покровке. Я говорила — они плакали. Хотя у каждого была уже своя маленькая история жизни.
Идут годы, летят, и жаль, что в живых остается все меньше и меньше наших ребят. Но могу с уверенностью сказать, что никто не пошел по кривой дорожке, все стали достойными людьми.
Так не бывает…
Следующий эпизод из жизни Веры Ивановны потряс до глубины души. Так не бывает, снова скажете вы. Оказывается, бывает. Судите сами.
— Как только я научилась писать и читать, меня не покидала мысль найти маму и сестер. Понимала, что они могли погибнуть, но во мне жила надежда увидеть их живыми. Уже будучи подростком, я написала в сельсовет: знала название района и области, откуда мы приехали, потому что сохранилось свидетельство о рождении. Ответили, что таких нет. Я забыла, что до войны мы переехали в другой район.
А еще я писала в «Пионерскую правду». Помню ответ: «Девочка, слово «лучше» пишется с буквой Ч, а не Т». Запомнила навсегда, как пишется ЛУЧШЕ, но я же просила найти маму…
Уже после окончания торгового техникума я вернулась работать в Родино, поступила на заочное отделение исторического факультета пединститута. Как-то в кинотеатре рядом со мной сидела незнакомая девушка, и когда по какой-то причине отключили электричество и несколько минут мы сидели в темноте, она спросила: «У тебя случайно нет сестры на Украине?». «Есть», — ответила я. Досмотрев кино, мы расстались.
Через некоторое время она принесла мне адрес моей старшей сестры Зины. Оказалось, эта девушка приехала в Родино из украинского поселка Екатериновка, где жили мои сестры. Что это? Судьба? Бог? Не знаю, но, получив от Зины ответное письмо, тут же купила билет и немедленно вылетела к ним. Благо, тогда могла себе это позволить. Хорошо, что дорога была дальняя, и за это время я могла совладать с эмоциями: «Нашла! Неужели это правда?».
Судьба распорядилась так, что мы встретились! Оказалось, похожи не только внешне. В 1945-м мы стали вихованками (воспитанницами), они на Украине, я – в Родино, на Алтае. Зина рассказала, что 13 мая 1945 года мама подорвалась на мине, их с Ларисой взяла на воспитание женщина, у которой из родных никого в живых не осталось.
Колхозные вихованки
Как реликвию хранит Вера Ивановна книгу на украинском языке «В селе Катериновка под Лозовою». И хотя сестры в подробностях рассказали о смерти мамы, о том, как жили, учились после войны, она знает, что, открыв 154-ю страницу, окажется рядом с ними. Жаль, что спасти маму уже не получится…
— В мае 45-го на прополку подсолнечника вышли колхозницы, среди которых была и наша мама – Нина Конончук. Шли они по широкому полю, тяпали осот, поднимался первый послевоенный урожай… А ведь недавно тут, на поле, было целое кладбище немецких танков и орудий. Когда колхозницы уже прошли половину поля, мама случайно тяпкой зацепила никем не замеченную мину. Раздался оглушительный взрыв, взметнулись клубы пыли… Семерых женщин легко ранило, а мама, окровавленная, лежала на земле. Подбежавшие мужчины положили ее на подводу и отвезли в больницу. Зина смотрела, как возле мамы метался доктор, и до крови кусала себе пальцы, а дома за печкой плакала маленькая Лариса. На секунду придя в себя перед смертью, мама прошептала: «Колхозники… Не забудьте про деточек моих…».
После похорон председатель колхоза ходил по селу, искал, куда пристроить сестер. У одних семья большая, у других – хата маленькая. Как-то, увидев в конторе Ганну Петровну Журавель, вспомнил, что живет она одна-одинешенька. Может, с ней поговорить о девочках?
«Хочу спросить, — опередила его женщина, — почему бы не отдать Зину и Ларису мне? Накормлю, обогрею, работе всякой научу». На правлении колхоза было решено, что официальным опекуном девочек будет колхоз, а догляд за ними поручили Ганне Петровне.
Зина и Лариса полюбили тетю Ганну как вторую маму, помогали ей во всем, а она отдавала им нерастраченные нежность и любовь.
Вот где «ревунцов» было!
Через некоторое время Лариса и Зина приехали к сестре в Родино, и все вместе отправились к брату Сергею в Усть-Каменогорск.
— Брат уже был женат, подрастали три дочки. Встретили нас тепло и хорошо… А потом мы просто плакали, не было слов, чтобы описать наши чувства. Перед глазами стояли картинки из детства, лица мамы и папы. Я вспомнила слова папы, когда он брал Сережу на охоту: «Ревунцов не будет?». Ох, сколько было слез, в этот день, папа…
«Жизнь моя – это память»
Получив педагогическое образование, а также окончив Центральную комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ в Москве, Вера Ивановна много лет преподавала историю в школе и любила путешествовать. Проехала весь Советский Союз от западной до восточной границ. С особым трепетом вспоминает поездки в города-герои и встречи с Героями Великой Отечественной войны.
— Из каждой поездки я возвращалась окрыленная и вдохновленная. На уроках рассказывала ребятам о незабываемой встрече с Алексеем Маресьевым, о Мамаевом кургане и путешествии по горам Кавказа, о великой Москве и старинном Новгороде.
В последнее время тесно сотрудничаю со специалистами Районного краеведческого музея имени А.С. Цыбинова. Передала богатую коллекцию юбилейных монет с изображениями писателей, поэтов, композиторов и ученых, книги-путеводители и значки, привезенные из городов, где я побывала.
Скажу просто: «Вся моя жизнь – это память».
Вместо послесловия
Думаю, любые слова и выводы здесь будут лишними. Предлагаю еще раз прочесть стихотворение великого Роберта Рождественского:
Эта память – верьте, люди, —
Всей земле нужна.
Если мы войну забудем,
Вновь придёт война.
Вера Ивановна Конончук по крупицам собрала 3-томную Летопись Родинского детского дома
Зина, Лариса и Вера Конончук. Фотография сделана корреспондентом местной районной газеты в Катериновке в день встречи трех сестер
В июле 1962 года сестры приехали к брату в Усть-Каменогорск. Это единственный снимок, где они вместе
Ольга КОЛМАКОВА. Фото автора и из личного архива В.И. Конончук.
